Читая Василия Розанова
Uno, duo, tre.
Каждый день, просыпаясь въ пятомъ часу утра въ Неаполѣ , я слышу уторопленный, скорый, заботливый шагъ ногъ. Онъ предшествуетъ самымъ раннимъ крикамъ улицы, разносчикамъ, скрипу телѣгъ, везущихъ овощи на базаръ. Я не знаю, пять ли часовъ утра, потому что не хочется дотянуться до часовъ и зажечь спичку; но я вижу, что утро чуть брезжитъ, что еще не разсвѣло, а только разсвѣтаетъ. Это—солдаты идутъ на ученье.
Шагъ итальянскихъ солдатъ совершенно другой, чѣмъ русскихъ. Русская рота не идетъ, а движется. Шагъ ужасно тяжелъ, т. е. нога чрезвычайно твердо поставлена на землю (какъ въ Римѣ у католическихъ монаховъ). Лица у нашихъ солдатъ серьезныя, отвѣтственныя. Присяга его подавила, но и черезъ присягу онъ выросъ. Русскій солдатъ весь—клятва, вѣрность; чему вѣрность—смутно, но и тѣмъ болѣе это страшно, задумчиво, отвѣтственно. «Чему вѣрность — это знаютъ командиры; моя вѣрность—это вѣрность командѣ ». Русскій солдатъ есть будущій побѣдитель міра, да это такъ прямо н написано на его роковомъ лицѣ . Онъ и папу арестуетъ, и американца смятетъ, и соціалиста укротитъ. За спиной такого «Аники-воина» (есть изображеніе на иконахъ какого-то дѣвственнаго и цѣломудреннаго воина-святого) «отцамъ-командирамъ» дѣйствительно остается только подумать о чемъ-нибудь всемірномь. «Вы, ваше благородіе, подумайте, а ужъ я выполню».
Но и итальянскихъ солдатъ, которыхъ первое время я не могъ видѣть безъ улыбки, мало-помалу я сталъ тоже любить, и именно за эту ихъ заботливость, трудолюбивость, старательность. Почему они всѣ маленькаго роста и, очевидно, безсильны — я не знаю, потому что офицеровъ вижу иногда огромнаго, во всякомъ случаѣ нормальнаго роста, и ростъ вообще итальянца скорѣе крупный, выпуклый, видный. Солдаты же маленькіе, худенькіе и, главное, этотъ ихъ фатальный шагь. Они всегда спѣшатъ, поспѣшаютъ. Итальянцы вообще быстры въ двнженіяхъ, но у солдатъ эта быстрота переходитъ во что-то комичное: точно какъ въ оперѣ «проходятъ войска», «возвращаются войска». Войскъ (на сценѣ) вѣдь мало, и они должны быстро обѣжать за кулисами и вторично войти въ ту же дверь, чтобы появиться «новымн войсками», что для зрителей должно дать картину безконечно идущаго войска «побѣдителя-жениха» или «побѣдителя-сына царскаго» и проч. И вотъ на сценѣ я всегда видалъ, какъ такіе воины идутъ дробнымъ, короткимъ, безсильнымъ, но необыкновенно заботливымъ и поспѣшающимъ шагомъ; и также именно идутъ итальянскіе солдаты.
Если русскую роту можно убить, а не разбить, т.е. говоря вообще и опуская частности, то итальянская производитъ такое впечатлѣніе, что ее именно нельзя разбить, потому что она гораздо раньше этого разбѣжится. Конечно, я ошибаюсь и не хочу сознательно клеветать, но психологическое и зрительное впечатлѣніе отъ нихъ нменно такое. Я думаю, въ будущемъ они могутъ составить превосходную армію. Воину быстрота очень нужна, а быстрота итальянскихъ солдатъ, очевидно, добровольная, очевидно, не принудительная и даже не намуштрованная, до того превосходитъ, напримѣръ, скорость движенія русскаго солдата, что невозможно ихъ и сравнить. У нихъ ноги переставляются съ необыкновенной легкостью, онѣ скользятъ по землѣ , порхаютъ; это—-не преувеличеніе, это фактъ, и я ничѣмъ не умѣю его объяснить, какъ или южнымъ солнцемъ, или гористостью рѣшительно всей Италіи. Такой шагъ еще я видѣлъ на Кавказѣ, у горцевъ: поѣздъ, на линіи Тифлисъ-Батумъ, остановился у какой-то станціи, гдѣ-то въ Кутаисской губерніи, около Ріона. Я смотрѣлъ въ окно; вышло изъ вагона нѣсколько ихнихъ тамошиихъ мужиковъ. Вдругъ я замѣтилъ, что они не пошли (за крошечной станціей, домой), а какъ-то странно изгибаясь и легкія, какъ кошки, запрыгали, начали скользить и плыть по извилистой поднимающейся тропинкѣ. Но, я думаю, тутъ болѣе дѣйствуетъ солнце, чѣмъ горы: въ итальянцахъ вообще чрезвычайно мало сонливыхъ началъ и много бѣгучести, граціи, внутренняго напряженія.
Вдобавокъ ихъ (солдатъ и офицеровъ) одѣли въ перья, ленточки и шнурочки. «Напасть на нихъ — что ударить палкой по пуху: вздымется и разлетится». Идетъ солдатикъ быстро-быстро; головка маленькая, самъ маленькій, а на-бокъ съ кивера или кепи свѣшивается огромнѣйшій плюмажъ, изъ пѣтушиныхъ хвостовыхъ перьевъ, и плюмажъ трясется, самъ онъ старается—а зрителя беретъ смѣхъ. «Пустое это все». Только въ Италіи можно понять, почему абиссинцы разбили итальянцевъ: просто ихъ нельзя не разбить; итальянцы сами разбиваются; какъ замотаютъ головами, пойдутъ ходить эти перья — непріятелю смѣхъ, а имъ самимъ страхъ, и разбѣгутся, просто разбѣгутся отъ недоумѣнія, зачѣмъ ихъ, такихъ маленькихъ и милыхъ, заставили сражаться. Я думаю, происхожденіе итальянскаго войска отъ гарибальдійцевъ, т.е. такихъ героевъ и такой случайности, отъ такого наряднаго момента исторіи, многое объясняетъ въ характерѣ и видѣ войска. «Мы герои».—«Какіе вы герои»—«Побѣдили папу, основали Итальянское королевство и т. п.».—Да что «подобное-то»?—«А вотъ пойдемъ на абиссинцевъ и тоже побѣдімъ». Пошли; вышли изъ Италіи и получился одинъ смѣхъ.
Шагъ итальянскихъ солдатъ совершенно другой, чѣмъ русскихъ. Русская рота не идетъ, а движется. Шагъ ужасно тяжелъ, т. е. нога чрезвычайно твердо поставлена на землю (какъ въ Римѣ у католическихъ монаховъ). Лица у нашихъ солдатъ серьезныя, отвѣтственныя. Присяга его подавила, но и черезъ присягу онъ выросъ. Русскій солдатъ весь—клятва, вѣрность; чему вѣрность—смутно, но и тѣмъ болѣе это страшно, задумчиво, отвѣтственно. «Чему вѣрность — это знаютъ командиры; моя вѣрность—это вѣрность командѣ ». Русскій солдатъ есть будущій побѣдитель міра, да это такъ прямо н написано на его роковомъ лицѣ . Онъ и папу арестуетъ, и американца смятетъ, и соціалиста укротитъ. За спиной такого «Аники-воина» (есть изображеніе на иконахъ какого-то дѣвственнаго и цѣломудреннаго воина-святого) «отцамъ-командирамъ» дѣйствительно остается только подумать о чемъ-нибудь всемірномь. «Вы, ваше благородіе, подумайте, а ужъ я выполню».
Но и итальянскихъ солдатъ, которыхъ первое время я не могъ видѣть безъ улыбки, мало-помалу я сталъ тоже любить, и именно за эту ихъ заботливость, трудолюбивость, старательность. Почему они всѣ маленькаго роста и, очевидно, безсильны — я не знаю, потому что офицеровъ вижу иногда огромнаго, во всякомъ случаѣ нормальнаго роста, и ростъ вообще итальянца скорѣе крупный, выпуклый, видный. Солдаты же маленькіе, худенькіе и, главное, этотъ ихъ фатальный шагь. Они всегда спѣшатъ, поспѣшаютъ. Итальянцы вообще быстры въ двнженіяхъ, но у солдатъ эта быстрота переходитъ во что-то комичное: точно какъ въ оперѣ «проходятъ войска», «возвращаются войска». Войскъ (на сценѣ) вѣдь мало, и они должны быстро обѣжать за кулисами и вторично войти въ ту же дверь, чтобы появиться «новымн войсками», что для зрителей должно дать картину безконечно идущаго войска «побѣдителя-жениха» или «побѣдителя-сына царскаго» и проч. И вотъ на сценѣ я всегда видалъ, какъ такіе воины идутъ дробнымъ, короткимъ, безсильнымъ, но необыкновенно заботливымъ и поспѣшающимъ шагомъ; и также именно идутъ итальянскіе солдаты.
Если русскую роту можно убить, а не разбить, т.е. говоря вообще и опуская частности, то итальянская производитъ такое впечатлѣніе, что ее именно нельзя разбить, потому что она гораздо раньше этого разбѣжится. Конечно, я ошибаюсь и не хочу сознательно клеветать, но психологическое и зрительное впечатлѣніе отъ нихъ нменно такое. Я думаю, въ будущемъ они могутъ составить превосходную армію. Воину быстрота очень нужна, а быстрота итальянскихъ солдатъ, очевидно, добровольная, очевидно, не принудительная и даже не намуштрованная, до того превосходитъ, напримѣръ, скорость движенія русскаго солдата, что невозможно ихъ и сравнить. У нихъ ноги переставляются съ необыкновенной легкостью, онѣ скользятъ по землѣ , порхаютъ; это—-не преувеличеніе, это фактъ, и я ничѣмъ не умѣю его объяснить, какъ или южнымъ солнцемъ, или гористостью рѣшительно всей Италіи. Такой шагъ еще я видѣлъ на Кавказѣ, у горцевъ: поѣздъ, на линіи Тифлисъ-Батумъ, остановился у какой-то станціи, гдѣ-то въ Кутаисской губерніи, около Ріона. Я смотрѣлъ въ окно; вышло изъ вагона нѣсколько ихнихъ тамошиихъ мужиковъ. Вдругъ я замѣтилъ, что они не пошли (за крошечной станціей, домой), а какъ-то странно изгибаясь и легкія, какъ кошки, запрыгали, начали скользить и плыть по извилистой поднимающейся тропинкѣ. Но, я думаю, тутъ болѣе дѣйствуетъ солнце, чѣмъ горы: въ итальянцахъ вообще чрезвычайно мало сонливыхъ началъ и много бѣгучести, граціи, внутренняго напряженія.
Вдобавокъ ихъ (солдатъ и офицеровъ) одѣли въ перья, ленточки и шнурочки. «Напасть на нихъ — что ударить палкой по пуху: вздымется и разлетится». Идетъ солдатикъ быстро-быстро; головка маленькая, самъ маленькій, а на-бокъ съ кивера или кепи свѣшивается огромнѣйшій плюмажъ, изъ пѣтушиныхъ хвостовыхъ перьевъ, и плюмажъ трясется, самъ онъ старается—а зрителя беретъ смѣхъ. «Пустое это все». Только въ Италіи можно понять, почему абиссинцы разбили итальянцевъ: просто ихъ нельзя не разбить; итальянцы сами разбиваются; какъ замотаютъ головами, пойдутъ ходить эти перья — непріятелю смѣхъ, а имъ самимъ страхъ, и разбѣгутся, просто разбѣгутся отъ недоумѣнія, зачѣмъ ихъ, такихъ маленькихъ и милыхъ, заставили сражаться. Я думаю, происхожденіе итальянскаго войска отъ гарибальдійцевъ, т.е. такихъ героевъ и такой случайности, отъ такого наряднаго момента исторіи, многое объясняетъ въ характерѣ и видѣ войска. «Мы герои».—«Какіе вы герои»—«Побѣдили папу, основали Итальянское королевство и т. п.».—Да что «подобное-то»?—«А вотъ пойдемъ на абиссинцевъ и тоже побѣдімъ». Пошли; вышли изъ Италіи и получился одинъ смѣхъ.
- ← Назад
Вопрос - Дальше →
Поздравление