Как Павел I флотом командовал (продолжение)
У каждого свой метод…
Директор училища приехал; спрашивает: у вас какая метода? А дьякон ему: у нас метода одна - за вихор!
Глеб Успенский. Разоренье.
Вчера еще обсуждали мы то место в записках А.С. Шишкова, в котором он упоминает стиль работы Павла I с документами. Эти строки напомнили мне одну давнюю историю, когда тогдашний главком ВМФ Сергей Георгиевич Горшков, находясь с визитом в одной из далеких зарубежных стран, принял для доклада хорошего моего товарища, работавшего в ту пору в тех краях. Бегло просмотрев первую страницу, Горшков, даже не открывая документа полностью, вернул его докладчику, сказав при этом одно только слово: «Переделать!». Что переделать, как переделать – ничего не ясно. Всю ночь сидел бедный мой товарищ над бумагой, исправляя ее и так, и эдак. Наутро принес новый вариант. Главком внимательно его прочитал и внес много исправлений и понаставил множество знаков вопроса. И снова вернул бумаги. Лишь к вечеру этого дня приятелю удалось снова попасть к Горшкову. Главком не глядя подмахнул документ, посмотрел на насупившегося подчиненного и сказал: «Привыкайте! Я с первого захода всегда возвращаю документы, не читая. Затем работаю с ними. И уже потом, не читая, подписываю. Зато документы всегда качественными выходят.»
Как говорил шекспировский Полоний: «Though this be madness, yet there's method in't.» (Хотя это и безумие, но в нем есть последовательность (метод ). Перевод Т. Щепкиной-Куперник).
О другом подходе к работе с документами Шишков рассказывает, когда вспоминает об Екатерине II.
«Сам я в адмиралтейских бумагах видел следующее дело: —В первые годы ее (Екатерины) царствования возвратился в Кронштадт из похода семидесятипушечный корабль. Он втянулся в гавань. Капитан, поруча по себе начальство капитану-поручику, сам съехал на берег и остался там ночевать. В его отсутствие, констапель (младший артиллерийский офицер), нащеча (от слова щечить, — таскать украдкой, воровски, поживляться – Даль) себе, во время похода, некоторое количество пороха, хотел оный свезти с корабля; но каким-то нечаянным случаем попала в него искра огня: порох вспыхнул, и корабль загорелся. Капитан-поручик, при том незапном несчастьи, потеряв может быть голову, или распустя много служителей, не мог потушить пожара. Корабль обнялся весь огнем, и, по обгорении веревок, которыми прикреплен он был к пристани, бросило его на другой, стоявший близ него, такой же корабль, который также от него загорелся; и оба они сгорели. Над капитаном и капитан-поручиком наряжен был суд. (Главный сему виновник, констапель, обожжен был вспыхнутием пороха и чрез несколько дней умер.) Военный суд приговорил: капитана разжаловать на три года в матросы, а капитан-поручика, лиша чинов, сослать в Сибирь. Адмиралтейская коллегия нашла сей суд справедливым, основанным на законах, и утвердила оный; но присовокупила к тому, что она, по данному ей праву, срок наказания одним годом уменьшает. Екатерина, получа сей доклад, продержала оный у себя до наступления Пасхи, и тогда собственной своею рукою написала на нем: „для Светлого Христова Воскресения прощаются.»
Яркий пример принципа работы с документами: «КАЖДАЯ БУМАГА ДОЛЖНА ВЫЛЕЖАТЬСЯ».
Не поленился, поискал этот случай в книге Ал. Соловьева «Летопись крушений и пожаров судов Русского флота (1713-1853). СПб, 1855», благо книга под рукой. Действительно, нашел. Вот выписка:
"1764 г. Корабль (66 п.) Св. Петр. Командир Капитан 2 ранга И. Горяинов. (Финск. з.) Находясь в Ревельской гавани, вооруженный, накануне только втянувшийся в гавань, около полудни 4 августа, при ветре от NW, загорелся, от утаенного Констапелем Шамординым в крют-камере пороха, трех-пудов, который этот господин, под предлогом, будто-бы ему надобно вымести крют-камеру, стал рассыпать по частям, для удобнейшего выноса. Офицеры этого корабля были так неблагоразумны, что получив, по обыкновению, от караульного офицера, фонарь, оказавшийся неблагонадежным, и притом присланный без офицера, дали в крют-камеру свой фонарь, высекши для него огонь, и никого из корабельных офицеров с тем фонарем не послали. С Шамординым было до 30 человек. Пыль, попавшая в скважины фонаря, воспламенилась, и причинила возгорение. Корабль сгорел, и еще причинил пожар другому кораблю, близко него стоявшему, Александр-Невскому. Корабли Москва и Рафаил, с большими усилиями были выведены из гавани; стоявший-же за горевшими кораблями, корабль Климент Папа-Римский, по невозможности вывести его, был отстаиваем помощию обливания. Сгоревший корабль, когда огонь дошел до днища, успели отвести на мель, чтобы не засорить гавани. Огонь продолжался до полуночи. Из команды этого корабля, погибло при пожаре 6 человек нижних чинов, и 49 ранены и обожжены; виновник пожара и с ним 6 других, из бывших в крют-камере, вскоре скончались. Командир и вахтенный офицер были приговорены к лишению чинов, первый на один, второй на три года; но Императрица подписала на приговоре, в день Св. Пасхи: Для праздника Воскресения Христова прощаются.
1764 г. Корабль (66 п.) Александр-Невский. (Финск. з.) Сгорел вместе с кораблем Св. Петр (см. выше), находясь подле него в гавани, и днище также было отведено на мель. Погибло 5 человек.»
Пожар на корабле – страшная штука.
Но отвлеклись мы от темы, однако. Продолжим цитировать заметки Шишкова о флотоводце Павле:
«Его величество часто удостаивал меня своими разговорами и, казалось, становился отчасу ко мне благосклоннее. Он поручил меня в особенное благоволение императрицы. В один день подошел он ко мне и сказал: — „Как ты думаешь, скоро ли этот ветр переменится?" — Я отвечал: — „Думаю, государь, не скоро." — „ Почему ж ты это заключаешь?" — Балтийское море," сказал я, „со времен Петра Великого не видало развевающегося на водах своих штандарта; и потому, мне кажется ветр не перестанет дуть с моря, покуда зрением на него не насытится.» — (Читатель! ты назовешь меня льстецом. Виноват! но прости меня за то, что я не скрыл от тебя моего греха.) Павел усмехнулся и ничего мне на мою, может быть слишком переслащенную речь, не ответствовал. В другое время, вышел он на верх и, увидя что я держу в руках тетрадь, спросил у меня об ней. Я отвечал, что это чертежи для походных строев. Он стал их рассматривать и сказал мне : — „А если я захочу, чтоб корабли иначе построились, нежели здесь изображено?" — Нечаянный вопрос сей привел меня в затруднение; ибо я принужден быль отвечать, что этого сделать невозможно. — „Для чего невозможно?" — подхватил он с некоторою досадою. Не зная, подлинно ли не имеет он достаточного о сем сведения, или испытывает меня, — стал я ему объяснять, что корабли не могут иначе составлять и переходить из одного строя в другой, как строясь на чертах, определяемых чертою ветра, и при том по чертежам, раздаваемым на каждый корабль, дабы всякий из них располагал движение свое сообразно тому чертежу, на какой указано ему будет сигналом, то есть флагом, распускаемым, по повелению главноначальствующего, на мачте корабля его, — что иных движений во флотах не бывает, и что, без предварительной на корабли раздачи сих чертежей и установлении на каждый из них особого сигнала, нельзя ни повеления дать, ни исполнения делать. Он выслушал меня терпеливо; но, по-видимому не вразумясь хорошенько, сердитым голосом сказал : — „Что мне нужды до ваших чертежей! я хочу, чтоб делали то, что я велю." — Не смея больше прекословить ему и не ведая, как от сего отделаться, я приведен быль в крайнее недоумение, и очень обрадовался, увидя вышедшего в сие время наверх, графа Кушелева. Я тотчас, указав на него, сказал: — „Вот граф Кушелев: не угодно ли вашему величеству у него о том спросить." — Граф, по извещении его о чем идет дело, стал тож самое, что и я, говорить. Государь замолчал и пошел в свою каюту. Чрез несколько минут выходит оттуда один из приближенных к нему и говорит нам: — Что такое вы сделали? Государь очень вами недоволен; он, сойдя на низ, сказал: — ,,там два умника спорят со мною; я не пойду больше наверх, и посмотрю, как они без меня управлять станут." — Случай сей несколько меня потревожил. Однакож я не долго беспокоился: государь скоро вышел опять наверх и по-прежнему разговаривал, со мною милостиво. Я после узнал, что гнев сей укротила в нем Катерина Ивановна Нелидова, которая представила ему, что он напрасно за это сердится, потому что мы не от упрямства противоречили ему и без сомнения, служа долго на море, должны лучше знать, как это бывает, и что можно или чего не можно сделать.»
На сегодня, пожалуй, хватит.