Заметки с выставки Натальи Гончаровой
«Пусть мысль твоя, когда она созреет,
Предстанет нам законченно чиста»
Законченности и чистоты достичь мне уже не успеть, но вспомнить конец шестидесятых прошлого века никто не помешает. Даже те, кто считает все «совковое» время убогим и примитивным. Мы не возражаем: считайте, дети миллениума, как хотите, у нас свобода.
Именно в то время я впервые познакомился с творчеством Гончаровой...
Люблю, когда в живописи есть море, даль и простор, корабли и моряки.. Поэтому люблю Гончарову.
Но у нее нет моря. Нет кораблей и моряков. На выставке - может быть в одних только «Гребцах» (1911 год) напрямую мы видим «тружеников моря».
Не судите об этой работе по компьютерной синюшной картинке. На выставке она очень удачно размещена и освещена. Есть возможность отойти подальше, сесть на диванчик и полюбоваться солнцем на веслах и фигурах гребцов, аквамарином глубины и белыми перьями пены, подчеркивающими стремительность движения.
И все же Гончарова и море неразделимы. Не мной только это замечено. Специально полез в задние ряды книжных шкафов, чтобы достать читанную-перечитанную когда-то поэму в прозе Марины Цветаевой, которая названа так буднично «Наталья Гончарова. Жизнь и творчество». Написано в 1928 году. Издано у нас в 1969. Может быть есть и более ранние издания, но я нашел только это. В год, когда я купил книгу Цветаевой, мне было еще совсем немного лет, и погоны капитан-лейтенанта на плечах не были преградой для осуществления юношеской мечты о море.
Цветаева пишет о Гончаровой («этой», в отличие от «той») – и чудесным образом, постепенно, образ моря появляется в обстоятельствах ее жизни и чертах ее творчества.
...Море появляется еще раньше, чем Цветаева попадает в дом Гончаровой. Она никак не может найти этот дом. Даже улицы, где он стоит, не находит.
Не уличка, а ущелье, а еще лучше – теснина. Настолько не улица, что каждый раз, забыв и ожидая улицы – ведь и имя есть, и номер есть! – проскакиваю и спохватываюсь уже у самой Сены. И – назад – искать.
И дальше
Из ущелья дует. Кажется, что на конце его живет ветер, бог с надутыми щеками. Ветер – живет, может ли ветер жить, жить – это где-нибудь, а ветер везде, а везде – это быть. Но есть места с вечным ветром, с каким-то водоворотом воздуха, один дом в Москве, например, где бывал Блок и где я бывала по его следам – уже остывшим. Следы остыли, ветер остался. Этот ветер, может быть, в один из своих приходов – одним из своих прохождений – поднял он и навеки приковал к месту. Место, где вещь – всегда, и есть местопребывание – какое чудесное, кстати, слово, сразу дающее и бытность и длительность, положение в пространстве и протяжение во времени, какое пространное, какое протяжное слово. Так Россия, например, местопребывание тоски, о которой так же дико, как о ветре, сказать: живет. А – живет! И ветер живет. На конце той улички, чтобы лучше дуть в лицо – там, у ее начала.
Всякий ветер морской, и всякий город, хотя бы самый континентальный, в часы ветра – приморский. «Пахнет морем», нет, но: дует морем, запах мы прикладываем. И пустынный – морской, и степной – морской. Ибо за каждой степью и за каждой пустыней – море, за-пустыня, за-степь. – Ибо море здесь как единица меры (безмерности).
Каждая уличка, где дует, портовая. Ветер море носит с собой, превносит. Ветер без моря больше море, чем море без ветра.
На подготовленную почву упали эти слова Цветаевой. Ветер всегда был для меня синонимом моря.
…Цветаева поднимается в мастерскую Гончаровой по старым деревянным ступеням («Если двор – великаны мостили, то лестницу они уже громоздили. Игра в кубики, здесь – кубы. Я выше, ты еще выше, я утес, ты – ничего.») и тут же готово сравнение:
«Гончарова к себе идет по старым мастерам, старейшему из них – времени.»
На выставке трудно проследить этот путь, но результаты его очевидны. «Памятуя слова: «выше нельзя, потому что выше нет», этажей не считаю. Этажи? Эпохи. По такой лестнице самый быстроногий идет сто лет.»
И вот
Пустыня. Пещера. Что еще? Да палуба! Первой стены нет, есть – справа – стекло, а за стеклом ветер: море.
И снова море. А где море – там тяжкий труд.
Ряд оконченных холстов – творчеством доделанная стихия творчества, день седьмой. Много дней седьмых в жизни Натальи Гончаровой, здесь, перед глазами, лицом к стене – от глаз. Дней седьмых – в прошлом, никогда в настоящем. Творящее творение тем отличается от Творца, что у него после шестого сразу первый, опять первый. Седьмой нам здесь, на земле, не дан, дан может быть нашим вещам, не нам.
Нам дано трудиться, но не дано завершить наши дела. Именно так.
Наталья Гончарова – почти землячка, «родилась в Средней России, в самом сердце ее, в Тульской губернии, деревне Лодыжино. Места толстовско-тургеневские. Невдалеке Ясная Поляна, еще ближе Бежин Луг. А в трактире уездного городка Чермь – беседа Ивана с Алешей.» Сама Гончарова вспоминает: ««В гимназию поступила прямо из деревни. От всех доставалось, за все доставалось. Особенно от словесника за орфографию». – Плохую? – «Тульскую. Говорила по-тульски – х вместо ф и все такое – а писала как говорила. Написанным это должно было выглядеть ужасно».
Есть ли у художника личная биография? Кроме той, в ремесле. И можно ли считать, что для рождения художника нужны какие-то благоприятные условия?
Благоприятные условия? Их для художника нет. Жизнь сама неблагоприятное условие. Всякое творчество (художник здесь за неимением немецкого слова Кünstlег) – перебарыванье, перемалыванье, переламыванье жизни – самой счастливой. Не сверстников, так предков, не вражды, ожесточающей, так благожелательства, размягчающего. Жизнь – сырьем – на потребу творчества не идет. И как ни жестоко сказать, самые неблагоприятные условия – быть может – самые благоприятные. (Так, молитва мореплавателя: «Пошли мне Бог берег, чтобы оттолкнуться, мель, чтобы сняться, шквал, чтобы устоять!»)
Продолжим эти заметки в другой раз.
- ← Назад
Читая "Записки моряка-художника" - Дальше →
Сражение при Лепанто