Весло и парус

Загадка Лагранжа


После многих и многих дней работы над историей галеры вдруг словно молния сверкнула: а успеешь ли сказать самое главное, хватит ли времени отдать должное своим учителям, своим друзьям, сможешь ли рассказать о тех загадках, которые так и не решил за свою жизнь, чтобы за их решение взялись те, кто придет после нас? Понял: не успею. Поэтому открываю еще одну главу в своем журнале - главу о своих кумирах, о навеянных ими мыслях и смутных догадках. Начну с предыстории, чтобы была понятна атмосфера, в которой все это родилось.

 

Можно считать, что нашему поколению очень повезло, поскольку молодость пришлась на начало шестидесятых. Общество, которое только-только освободилось от тяжкой ноши опустошительных войн и разрухи, как будто впервые увидело вокруг себя мир, полный волнующих загадок и непознанных тайн. И люди повели себя совсем по-мальчишески, безоглядно и безрассудно, но по-доброму, даже как-то по - рыцарски. Даже властям прощались почти все их родовые грехи. Отражением чуть ли не самого глубокого конфликта общества с властям в то время стала надпись мелом на Александрийском столпе на высоте в три человеческих роста, оставшаяся после стихийной демонстрации на Дворцовой площади 12 апреля 1961 года, после сообщения о полете Гагарина: «Милицию в космос не пускать!»

Нам было тогда по двадцать лет и естественный романтизм возраста органично соединился с романтизмом эпохи. У нас не было в ту пору Интернета. Но кто из переживших те годы не помнит (или хотя бы не знает) аудиторий Политехнического музея в Москве? Или залов Общества «Знание» на Литейном в Ленинграде? Или Дом научно-технической пропаганды на Невском? Это была неофициальная, фактически неподцензурная система общения близких по духу людей, проходящая не только через разум, но и через чувства человека.

После этого прошла , кажется, целая вечность. Общество вместе с нами постарело, набралось ума-разума и сейчас, спустя почти полвека, многие мои ровесники, позабыв романтику шестидесятых, с головой окунулись в битву за блага жизни. Бог бы с ним, да только вот никому еще не удалось найти разумной меры материального богатства. А без меры любое действо, не обретя конечной цели, превращается в суету сует. Духовная жизнь обедняется, не достает времени для того, чтобы погрузиться в размышления об окружающем нас мире. В обществе господстует политическая полемика и взаимное очернение, никто никому не верит, никто никого не слушает. И не потому, что стало меньше мудрых людей. Но мудрецу нелегко достучаться сейчас до умов и сердец своих сограждан. Помимо мудрости необходимо еще и адское терпение, чтобы довести свою мысль до совершенства , способного потрясти собратьев. Мудрость же в сочетании с терпением присуща лишь гениям, которые, как известно, не часто рождаются. Не об этом ли говорит Поэт в «Театральном вступлении» к «Фаусту» Гете, отказываясь «свершить диво» в угоду жаждущей зрелищ толпе:

Не говори мне о толпе, повинной

В том, что пред ней нас оторопь берет.

Она засасывает, как трясина,

Закручивает, как водоворот.

Нет, уведи меня на те вершины,

Куда сосредоточенность зовет,

Туда, где божьей созданы рукою

Обитель грез, святилище покоя.

 

Что те места твоей душе навеют,

Пускай не рвется сразу на уста.

Мечту тщеславье светское рассеет,

Пятой своей растопчет суета.

Пусть мысль твоя, когда она созреет,

Предстанет нам законченно чиста.

Наружный блеск рассчитан на мгновенье,

А правда переходит в поколенья.

(Перевод Б. Пастернака)

 Гете вспомнился не случайно. Он был очень популярен у «шестидесятников». Образы из «Фауста» использовались в публицистических выступлениях, особенно в бурной дискуссии «физиков» и «лириков», ставшей одним из заметных явлений и примет того славного времени. Я провел не один вечер, вчитываясь в строки трагедии, сопоставляя различные ее переводы на русский язык, стараясь постичь тайные глубины гетевской философии. Я был всецело на стороне «физиков», и тайны мироздания привлекали меня в большей степени, чем тайники человеческой души. Один из моих тогдашних оппонентов из стана «лириков» также увлекался Гете, но, конечно, другой стороной его творчества. Как-то раз он похвастался ценным приобретением - старым изданием книги Лихтенштадта о Гете. В ней я натолкнулся на приписываемые великому поэту слова, возбудившие мой интерес и приковавшие внимание к другой замечательной личности—Лагранжу: «Математик совершенен лишь в той степени, в какой он—совершенный человек, поскольку он ощущает в себе красоту истинного; лишь тогда будет он действовать основательно, проницательно, осмотрительно, чисто, ясно, привлекательно, даже элегантно. Все это необходимо для того, чтобы стать подобным Лагранжу.»

Нет ничего странного в том, что Гёте так высоко ценил гений великого математика. Он сам профессионально занимался естественными науками и знал в этом деле толк. Интересно другое: почему великий мыслитель остановил свое внимание на Лагранже, выбрал его в качестве эталона ученого - математика?  Почему на это место он не поставил Гаусса, например? Или Эйлера? Или Даламбера? Размышления над всем этим  показали, что катастрофически не хватает знаний для удовлетворительного ответа на этот вопрос.